Александра Россиус 11 В Петербург в поэзии И Ф Анненского

Анненский тоска вокзала анализ

Вам я шлю стихи мои, когда-то

Их вдали игравшие солдаты!

Только ваши, без четверостиший,

Пели трубы горестней и тише…

Сюжет этого стихотворения – похороны (вероятно, в Царском селе). Как видны все подробности печальных обстоятельств! Этот туманный, пропитанный влагой день, коптящие фонари, холст, свисавший с балкона, возможно, для того, чтобы спустить со второго этажа гроб, не помещавшийся на узкой деревянной лестнице, сломанные георгины, пес с бьющим по ельнику хвостом, покачнувшиеся клячи… «Маскарад печалей их измаял»! Какое деятельное и согретое сердечным теплом внимание надо иметь, чтобы в этой ситуации заметить и вздрогнувших при звуке оркестра лошадей, и в страхе снятые, да так и не надетые шляпы… Редкое и выразительное слово: «измаял» и необычное в отношении похоронного обряда – «маскарад». Как привыкнуть к существованию смерти, к смирению перед ней, к которому склоняет обряд? Стихи выражают растерянность, непонимание, неприятие обыденности происходящего. А эта мысленная раздраженная перепалка со смертью-«Дамой» – раздраженная и скорбно-бессильная! Пятая выделенная строфа, названная «посылкой», обращена к солдатам военного оркестра и говорит о невозможности передать словами горестное чувство. Оно действительно звучит в этих стихах не столько в значениях слов, сколько в мелодии фраз, то и дело прерываемых многоточием. Десять раз на протяжении шести строф стихи прерываются многоточием! Какая глубокая печаль! С примесью горькой иронии. Безнадежная.

В этом стихотворении можно увидеть все то новое, что внес Анненский в русскую поэзию. Лирика 19 века не знала такого множества обычных, бытовых предметов. С Анненским в русскую поэзию вошли самые прозаические вещественные детали, знакомые читателям лишь по реалистической, психологической прозе: в котомке полено, полумертвые мухи на забитом киоске, пролитая известка, кольчатый пояс, в прошивках красная думочка, калоши, будильник, дамская сумочка без замка и т.д. В урбанистических стихах его современников (у Брюсова, например) детализация городского пейзажа дается описательно. У Анненского предметы служат знаками душевных событий. «Эту ночь я помню в давней грёзе, / Но не я томился и желал: / Сквозь фонарь, забытый на березе, Талый воск и плакал и пылал». Предметы одушевлены, они «становятся ландшафтом души и ее подобием» (Л.Я.Гинзбург). «Лишь шарманку старую знобит, / И она в закатном мленьи мая / Всё никак не смелет злых обид, / Цепкий вал кружа и нажимая. // И никак, цепляясь, не поймет / Этот вал, что ни к чему работа, / Что обида старости растет / На шипах от муки поворота». Сам изображенный здесь механический процесс становится образом протяженной, материализованной муки. Вещи у Анненского могут быть названы символами, но в то же время они остаются конкретными реалиями материального мира. В этом его существенное отличие от символистов. В этом его открытие, которым воспользовались акмеисты. Есть такой психологический закон: эмоции человека окрашивают окружающую обстановку и ассоциируются с оказавшимися рядом предметами, попирая причинно-следственные связи: чем ничтожней, пустячней случайный предмет внимания, тем ярче он способен передать сцепленное с ним чувство. Лирический герой Анненского одиноко живет среди природы, «кем-то больно и бесцельно сцепленной с его существованием», как им самим было сказано. Это болезненное сцепление – основной мотив его лирики. «Не за бога в раздумье на камне, / Мне за камень, им найденный, больно». Удивительно – не правда ли? – и необычно это чувство. А в последней строфе этого стихотворения об Офелии сказано: «И не горе безумной, а ива / Пробуждает на сердце унылость, / Потому что она, терпеливо / Это горе качая… сломилась».

Рассказывая в другой своей балладе – «То было на Валлен-Коски» – о хмуром утре на берегу реки Вуоксы, где «чухонец» в качестве развлекательного аттракциона (за полтину) бросал в водопад «куклу», чучело человека, поэт говорит: «Бывает такое небо, / Такая игра лучей, / Что сердцу обида куклы / Обиды своей жалчей. // Как листья тогда мы чутки: / Нам камень седой, ожив, / Стал другом, а голос друга, / Как детская скрипка фальшив». Да, бывает такое состояние, когда нервы напряжены и отзываются на мелкие, попутные раздражители, а реальность кажется какой-то ненастоящей. Кто этого не испытывал? Но испытывая, вряд ли осознавал. «Тем-то и отличается поэтическое словосочетание от обыденного, – говорит Анненский, – что иногда какой-нибудь стих задевает в вашем чувствилище такие струны, о которых вы и думать позабыли».

Анненский – поэт таких тонких ощущений, таких едва заметных, зыбких, летучих оттенков чувств, которые обычно проскальзывают мимо внимания, ничуть не становясь от этого менее чувствительными, менее болезненными или прекрасными. Сюжеты его стихотворений посвящены сложным, промежуточным, скользящим состояниям души, когда «нас тянет сердца глубина, / а голос собственный пугает…». Они не поддаются именованию словом – так хрупки. И поэт предпочитает оставлять их неназванными, лишь намеком дает понять их и почувствовать. Его любимые определения – указательные местоимения: так, такой, такая… «С тенью тень там так мягко слилась, / Там бывает такая минута, / Что лучами незримыми глаз / Мы уходим друг в друга как будто». Характерны его сдвоенные эпитеты: молочно-парный, серебристо-светла, бумажно-бледна, бледно-желты, уныло-знакомей, мутно-лунны, банально-пестрой и т.д. Так живописцы смешивают на палитре краски, чтобы получить новый оттенок цвета.

Тоска, томление, безнадежность. Надо сказать, что в этих чувствах, созвучных его натуре и судьбе, он умел находить грустное, поэтическое утешение. Может быть потому, что давал им жизнь в своих стихах. Не крупноблочным, всем известным, а их младшим братьям – теням и оттенкам. Если сравнить печаль Анненского с пушкинской (светлой) или лермонтовской (более открытой, звонкой), можно увидеть, что у Анненского она имеет другой характер; в ней проступает сомнение и сочувствие, и есть в ней оттенок недоумения. Вообще, стихи имеют дополнительную возможность выразить внутреннее состояние, оно выражается в звучании, в мелодике стиха, и звук, который внес Анненский в русскую поэзию, узнается мгновенно, из тысячи строк, он особенный. Эти его многоточия и вопросы, вопросы: «Неправда ль, больше никогда / Мы не расстанемся? Довольно. »; «Разве б петь, кружась, он перестал / Оттого, что петь нельзя, не мучась?»; «Или сад был одно мечтанье / Лунной ночи, лунной ночи мая?»; «Иль в миге встречи нет разлуки, / Иль фальши нет в эмфазе слов?»

Лирическому герою Анненского чужда всякая поза, театральность, декоративность. Это человек своего времени, интеллигент, современник Чехова и Толстого, живущий напряженной интеллектуальной жизнью, внимательный к нуждам другого , ближнего. Религиозным человеком Анненский не был, но проблемы нравственности его волновали не менее остро, чем, например, Достоевского, о котором он сказал: «В нем совесть сделалась пророком и поэтом». Все, что сказано Анненским в четверостишии «К портрету Достоевского», можно отнести к нему самому: «Но что для нас теперь сияет мягким светом, / То было для него мучительным огнем». Так же, как Достоевский (и как Некрасов) он отзывался на злободневные политические события и не проходил мимо несчастий, с которыми сталкивал случай. Гражданские мотивы приобретали в его стихах неповторимое, только ему свойственное звучание. Таковы «Старые эстонки» – стихотворение, написанное по поводу расстрела эстонских рабочих в октябре 1905 года. «…Сыновей ваших… я ж не казнил их… // Я, напротив, я очень жалел их, / Прочитав в сердобольных газетах, / Про себя я молился за смелых, / И священник был в ярких глазетах. // Затрясли головами эстонки. / Ты жалел их… На что ж твоя жалось, / Если пальцы руки твоей тонки, / И ни разу она не сжималась? // Спите крепко, палач с палачихой! / Улыбайтесь друг другу любовней! / Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, / В целом мире тебя нет виновней!»

Основные эмоции, вызываемые трагедийным искусством, по Аристотелю, это – фобос (страх) и элеос (сострадание, жалость). Этими эмоциями проникнута вся лирика Анненского. Мучительный трагизм жизни Анненский ощущал с тем большей и поражающей остротой, что трагическое восприятие окрашивало красоту мира, красоту, к которой поэт был так восприимчив («У Анненского в трауре весна» – сказано в стихах Кушнера). Старая шарманка, маятник часов, «бабочка газа» рассказывают нам о тоске (любимое слово), об обиде (любимое слово), о мучительной любви, обо всем, к чему лежит душа и чему не суждено сбыться, о невозможном. В конце концов, сама любовь поэта становится любовью ко всему невозможному, недоступному, невозвратимому, неисповедимому. «Я так люблю осенние утра / За нежную невозвратимость ласки!» Не за ласку и нежность – за их невозвратимость.

Читайте также:  10 лучших авиационных приложений для устройств iPhone iPad и Android

В кабинете поэта в кипарисовом ларце лежали неопубликованные стихи (их опубликует посмертно его сын, дав название сборнику «Кипарисовый ларец»), среди множества других было одно, самое любимое – «Невозможно», и поэт говорил, что в коробке, «кроме «Невозможно» в разных вариациях», ничего больше нет. Это слово было камертоном к его жизни, оно звучало тоской о «смертном недоборе» и, вместе с тем, странным символом утешения. «Есть слова – их дыханье, что цвет, / Так же нежно и бело-тревожно, / Но меж них ни печальнее нет, / Ни нежнее тебя, невозможно». Кончается стихотворение строкой: «Но люблю я одно – невозможно». Есть своя особенная прелесть в печали, с которой человек накрепко сроднился. Расстаться с этой печалью – все равно, что расстаться с собственной душой. А если он сумел придать ей неповторимое лицо, значит, ее прелесть станет очевидной, будет признана, ее почувствуют и ею будут утешаться другие.

Ему не хватало любви и домашнего тепла. «Мне нужен талый снег под желтизной огня, / сквозь потное стекло светящего устало, / И чтобы прядь волос так близко от меня, / Так близко от меня, развившись, трепетала». Сколь о многом говорит это дважды повторенное «так близко от меня»!

В письме к Волошину Анненский написал: «Самое страшное и властное слово, т.е. самое загадочное – может быть именно слово – будничное». Простые и даже просторечные выражения у него становятся загадочными. Возможно, в силу их психологической достоверности. «Господи, я и не знал, до чего / Она некрасива…» – говорит он о любимой женщине в момент тягостного расставания. Не боится заметить искаженные страданием черты и сказать об этом. Или вот еще такое признание: «Я люблю, когда в доме есть дети / И когда по ночам они плачут». Детский плач – признак домашнего уюта.

Поистине невероятное преображение обыденной жизни происходит в его лирике. Это он научил последующих поэтов чувствовать тоску камня, различать оттенки чувств и находить счастье даже в мокром асфальте.

Источник

Александра Россиус (11 В). Петербург в поэзии И.Ф. Анненского

Анненский стоит на границе двух литературных эпох: поэтической традиции второй половины ХIX века и модернизма.

Свою поэтическую карьеру И.Ф. Анненский начал довольно поздно: в год выхода первого сборника ему было сорок девять лет. Известно, что сочинять стихи он начал уже в 1870-е годы, однако во время обучения в университете Анненский временно забросил поэзию. По собственному признанию, он не писал ничего, кроме диссертаций. Первый сборник Анненского был опубликован в 1904 году. Он назывался «Тихие песни». Стихи были изданы под псевдонимом «Ник. Т-о». Это был единственный сборник стихов, напечатанный при жизни поэта. Уже в 1909 году Анненский скончался.

Стихотворение «Петербург» было опубликовано уже после смерти поэта — в 1910 году в журнале «Аполлон».

Для начала вспомним, как воспринимали Санкт-Петербург российские поэты, предшествующие Анненскому.

Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит…

Как мы видим, образ Санкт-Петербурга здесь очень противоречивый. С одной стороны, этот город «пышный» и имеет «стройный вид», а с другой стороны, это «город бедный», где царят «скука, холод и гранит». В разные периоды поэты по-разному воспринимали эти стороны. Так, современники Ломоносова возносили этот город до небес, а ближе к середине и концу XIX века в поэзии заметнее другая сторона этого города — бедная, холодная, жестокая.
Анненский в стихотворении «Петербург» продолжает традицию Некрасова и Достоевского, описывая Петербург с его мрачной стороны. Уже самое первое четверостишие нагнетает таинственно-зловещую обстановку:
Желтый пар петербургской зимы,
Желтый снег, облипающий плиты.
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.

Уже в самом начале Анненский словно отсылает нас к роману «Преступление и наказание». Даже невнимательный читатель заметит, какой цвет преобладает в романе, — желтый цвет. В желтом цвете описана квартира старухи процентщицы, желтого цвета обои в каморке Раскольникова, лица Раскольникова, Мармеладова, Катерины Ивановны — болезненно-желтые, и, конечно, желтый билет Сони. Как мы видим, желтый цвет в романе не предвещает ничего хорошего. Этот цвет несет в себе нечто зловеще-пессимистичное, болезненное, унылое. И у Анненского «желтый пар», «желтый снег» и «Нева буро-желтого цвета» создают соответствующую картину. Уже с самых первых строк становится понятно, в каком ключе поэт собирается показать нам город.

Мрачную картину Петербурга усиливает ощущение неопределенности:
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.
Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Этими словами поэт обезличивает жителей Петербурга, словно лишает их права на самостоятельное существование. Все они – крепко слиты, и всех их объединяет некоторая безысходность и пустота. Это ощущение пустоты проходит через всё стихотворение: «пустыни немых площадей», «ни кремлей, ни чудес, ни святынь, ни миражей, ни слез, ни улыбки». Еще следует обратить внимание на слово «камни». Оно встречается в стихотворении три раза: «Только камни да страшные были», «Только камни нам дал чародей», «Только камни из мерзлых пустынь». Все три раза слово «камни» употреблено в сочетании со словом «только». Это опять отсылает нас к мотиву пустоты. Попробуем разобраться, что здесь символизируют камни. Камень — неживая, холодная, тяжелая субстанция, что может обозначать отсутствие души и чего-либо святого в этом городе. И всё в Петербурге – камни, нет ничего живого и теплого, нет ничего, кроме камней. Чародеем, который дал эти камни, Анненский называет Петра I. Здесь следует вспомнить, что «Петр» — по-гречески «камень». Анненский представляет читателю Петра не как величайшего монарха, «Медного Всадника», а как колдуна, причем злого:
Только камни нам дал чародей.
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

Таким образом, образ Петра превращается у Анненского из царя и создателя новой столицы в злого колдуна, сотворившего бездушный, холодный город.
Далее:
Уж на что был он грозен и смел.
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.

В поэзии первого десятилетия XX века змея часто фигурирует как воплощение силы, противостоящей Петру. Традиция воспринимать змею подобным образом берет начало в появлении памятника Петру на Сенатской площади, где конь царя топчет змею. В качестве примера можно привести строки из стихотворения Блока «Петр» (1904):
Он спит, пока закат румян.
И сонно розовеют латы
И с тихим свистом сквозь туман
Глядится Змей, копытом сжатый.
Заключительное четверостишие особенно подчеркивает безысходность и обреченность города:
Даже в мае, когда разлиты
Белой ночи над волнами тени,
Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений.

Белые петербургские ночи, которые даже у Достоевского олицетворяют мечты (роман «Белые ночи»), Анненский называет «отравой бесплодных хотений», тем самым убивая даже самую последнюю мимолетную надежду.

Нельзя не сказать о том, что есть место, которое для Анненского представляется противоположностью бездушного Петербурга. Это Царское село. Конечно, ни в одном из стихотворений оно напрямую не противопоставляется петербургскому аду, однако нетрудно увидеть это противопоставление, сравнивая стихотворение «Петербург» со стихотворением «Л.И. Микулич».

Читайте также:  Инсулинорезистентность симптомы

В «Петербурге» нет «ни чудес, ни святынь, и миражей, ни слез, ни улыбки». В стихотворении же «Там на портретах строги лица…» всё это есть: и чудеса («Там стала лебедем Фелица и бронзой Пушкин молодой»), и святыни («на портретах строги лица», «нимфа с таицкой водой»), и миражи («чтоб навевать сиреням грезы»), и слезы, и улыбки («скажите “Царское село” – и улыбнемся мы сквозь слезы»).
«Великолепье небылицы» противопоставлено камням, которые у петербуржцев «вместо сказки в прошедшем»; вместо грез в Петербурге – «отрава бесплодных хотений», вместо воды, «которой не разлиться», – «Нева буро-желтого цвета».
Ярче всего противопоставление вырисовывается в тех строчках, которые начинаются с указательного местоимения «там»:
«Там на портретах строги лица»;
«Там нежно веет резедой»;
«Там нимфа с таицкой водой»;
«’Там стала лебедем Фелица»;
«Там были розы, были розы»;
«Там все, что навсегда ушло»
следует сравнить с
«Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений».
Строки, в которых используется один и тот же прием – анафора, особенно подчеркивают противопоставление этих двух мест, теплоту одного и зловещесть другого.

Показательна здесь и смерть поэта. Он умер, не доехав до Царского села — до своего дома. Как писал Э.Ф. Голлербах, «есть горькая символика и в том, что Анненский умер на пути в Царское, на ступенях царскосельского вокзала. Остановилось усталое сердце, и некому было качнуть этот маятник, эту “лиру часов”, о которой поэт писал в предчувствии внезапного конца..» Поэт словно не успел вырваться из ненавистного холодного Петербурга в живое Царское село, где было всё, чего не было в петербургском аду.
Стихотворение «Петербург» – не единственное стихотворение Анненского, в котором город отождествляется с камнем. Тот же мотив можно найти и в стихотворении «Тоска белого камня». Это стихотворение имеет много общих черт со стихотворением «Петербург». Как и в «Петербурге», в «Тоске белого камня» горожане представлены как нечто безличное, неопределенное и при этом объединенное: «люди залиты светом». Здесь о людях говорится как о чем-то неживом. Не случайно люди именно «залиты светом». Поэт отсылает нас к людям, которые «крепко слиты» в стихотворении «Петербург». Еще сильнее это подчеркивается в словах «И не всё ли равно вам: Камни там или люди?». Люди опять показаны безличными и неживыми, нет даже разницы между ними и камнями.

Строки «есть ли города летом вид постыло-знакомей» снова перекликаются с «Петербургом». Точнее, они продолжают мысль этого стихотворения. В «Петербурге» поэт рассказывает нам о том, каков город зимой («Желтый пар петербургской зимы, Желтый снег, облипающий плиты. «) и весной («Даже в мае, когда разлиты Белой ночи над волнами тени, Там не чары весенней мечты, Там отрава бесплодных хотений.») в «Тоске белого камня» поэт сообщает нам, что и лето в городе тоскливое и унылое. Называя город «колыбелью-темницей», он еще раз подчеркивает безысходность ситуации. «Постыло-знакомый» и «Сбитый в белые камни Нищетой бледнолицей» город отсылает нас к «Неве буро-желтого цвета, «пустыням немых площадей» и «камням из мерзлых пустынь». В этом стихотворении поэт единственную возможность спасения от холодного города видит в смерти:
И уходишь так жадно
В лиловатость отсветов
С высей бледно-безбрежных
На две цепи букетов
Возле плит белоснежных.
Могильные плиты Анненский противопоставляет камням Петербурга. Камни — белые, плиты — белоснежные. Также Анненский говорит нам, что город — «в трафарете готовом узор на посуде». А про уход, то есть, про смерть, он пишет следующее:
Так, устав от узора,
Я мечтой замираю
В белом глянце фарфора
С ободочком по краю.
Таким образом, Анненскому милее смерть, чем жизнь в городе камней. По его мнению, даже в смерти мечты и свобода представляются более возможными, чем в холодном Петербурге. «Возле плит белоснежных» еще возможно «замирать мечтой», а в городе есть только «отрава бесплодных хотений».

Интересно то, что в петербургских стихах Анненского нет лирического героя. Предшествующие ему писатели, в таком же тоне говорящие о Петербурге, часто затрагивают тему маленького человека в большом городе. У Анненского такой темы нет, и это существенно отличает его от более ранних писателей, таких как Гоголь и Некрасов. Хорошим примером может быть некрасовский цикл «На улице», где героями являются простые петербургские жители.

Анненский же никогда не говорит о каком-либо конкретном человеке, лирический герой у него слился воедино со всеми остальными жителями Петербурга, и никого из них поэт не выделяет. Обо всех людях Анненский говорит обобщенно как о едином целом. Отсюда и эти неопределенные «вы» и «мы».
Единственное упоминание конкретного петербургского жителя я нашла только в стихотворении «В дороге»:
Дед идет с сумой и бос,
Нищета заводит повесть.
Но подобные описания встречаются очень редко.
Также следует обратить внимание на отсутствие звуков в петербургских стихотворениях. В большинстве своих стихотворений Анненский уделяет звукописи особенное значение. Вот несколько примеров:
Динь-динь-динь — и мимо,
Мимо грезы этой,
Так невозвратимо,
Так непоправимо
До конца не спетой,
И звенящей где-то
Еле ощутимо. («Лунная ночь в исходе зимы»)

«Без слов кристальные сливались голоса,
И кастаньетами их пальцы потрясали. »;

«Браслетов золотых звучали мерно звенья» («Второй фортепианный сонет»)

«На губах застыло слово;
Каждым нервом жду отбоя
Тихой музыки былого.» («Перед закатом»)
В петербургских же стихах Анненского звуков нет. Единственное прилагательное, обозначающее звук — «немых», что еще раз подтверждает восприятие города поэтом как чего-то неживого.

Итак, представление о Петербурге у Анненского своеобразно. Для него это мертвый город, в котором нет ничего святого. Петербург для Анненского — настоящий ад, по сравнению с которым хороша даже смерть. Раем же Анненский считает Царское Село, где можно найти всё, чего так не хватает в холодном городе. В петербургских стихах Анненский нередко отсылает читателя к Ф.М. Достоевскому, иногда полностью поддерживая его, а иногда соглашаясь с ним, но представляя его мнение в еще более радикальной форме.

К сожалению, даже посмертно Анненский не получил заслуженную им долю признания. На мой взгляд, его стихи очень значительны, в том числе и его стихи о Петербурге, несмотря на то, что городская тема встречается в его стихотворениях довольно редко. Жившего в момент перехода от поэзии XIX века к эпохе XX века, Анненского можно считать родоначальником поэзии Серебряного века.

  • Вы здесь:   /> />
  • А. Россиус. Петербург в поэзии И. Анненского

Источник



Выпускное сочинение по стихотворению Иннокентия Анненского «Тоска вокзала» 13 марта 2003

Мы часто восхищаемся красотой слога поэта, наслаждаясь яркостью нарисованной картины, любуясь мелкими, но столь значительными деталями пейзажа. Автору нужно лишь зажечь факел воображения, и огонь описываемой картины загорится перед взволнованным читателем. Но что если поэт ставит перед собой другую задачу? Что если он хочет, чтобы пламя эмоций и ассоциаций было лишь дымовой завесой, фасадом настоящей идеи, скрытого смысла? Мне кажется, Иннокентий Анненский преследовал именно эту цель в стихотворении «Тоска вокзала».

Зная о традиции «темного» стиха Анненского, я почувствовал скрытый замысел в этом ярком, бросающимся в глаза четкими символами, стихотворении. Картина полуденного вокзала описана с необычайной точностью, каждая строфа добавляет по капле к ощущению летнего зноя, томления, «дрожанья полудней». И в то же время все элементы картины – символы чего-то далекого от темы летнего вокзала. Рассмотрим некоторые из них подробнее, предположив, что все сказанное – неспроста.

На забитом киоске

На пролитой известке

Слепы, жадны и глухи.

Анненский рисует жалкую картину – однако в центре ее отнюдь не насекомые. Это неудавшиеся герои прошлых лет, продававшие билеты в будущее в том «киоске». Однако киоск их забит наглухо, а могилы многих залиты известкой. Оставшиеся в живых представляют собой жалкое зрелище: они напоминают полумертвых мух, лишенных всех органов чувств, а то единственное, что осталось – жадность — то, что невозможно отнять у человека.

Читайте также:  Чистый дисконтированный доход NPV Расчет в Excel

А кто же он, пришедший на смену? О ком автор говорит в центральной, седьмой строфе? «Кондуктóр однорукий» ждет своего часа, вот-вот, придет поезд, и наступит его время. Уж он-то не обманет, он придет на то «свиданье», в котором обманули прежние герои. Инвалид, использующий единственную оставшуюся руку, чтобы собирать дань – что может быть более ярким символом приближающегося 1917 года? Углубившись в этот образ, можно увидеть еще одну картину: кондуктор обычно собирает деньги одной рукой, а отдает билеты другой. В данном же случае нетрудно представить, как однорукий кондуктор складывает деньги в сумку, а потом вынимает. Билет? Нож? Револьвер? Кто знает. В 1907 году, когда Анненский писал это стихотворение, многие были готовы пойти на все, лишь бы хоть что-то изменить. И многие просто отдавали, ничего не требуя взамен – быть может, тому однорукому кондуктóру. Анненский предсказал на много лет вперед: вынутая из сумки рука держит билет в лучшую жизнь. В загробную жизнь. Ирония судьбы – у Иосифа Сталина, кондуктора кровавых тридцатых годов, левая рука была высохшей, нерабочей.

…И трубы отдаленной

Без отзыва призывы.

«Светлое будущее» впереди, а что же сейчас? Сегодня отдаленные призывы несчастных, безвинно погибших в кровавое воскресенье 1905 года, остаются «без ответа».

Есть ли что-нибудь нудней,

Чем недвижная точка,

Чем дрожанье полудней

Над дремотой листочка.

Анненский нагнетает краски: на первый взгляд, картина скучна, тосклива. Однако «дрожанье полудней над дремотой листочка» вызывает совершенно другое впечатление – будто огромный дракон приближается к трепетному и беззащитному созданию, и воздух колышится от тяжелого, горячего дыхания.

. Подползай — ты обязан;

Как ты жарок, измазан,

Все равно – ты не это!

Поэт призывает дракона, он не может больше находиться в этом противоестественном, невыносимом, натянутом как струна состоянии кризиса. Любое разрешение долгожданно – пусть оно и приведет к смерти:

В этот омут безликий.

Спрыгнуть, лишь бы не стоять больше на краю. Знаю, падение будет вечным, а внизу – только «одурь», сумасшествие, тики. Но тики времени не терпят неразрешенностей, и сама смерть – в забытье диванов, или в пропасти поездки с одноруким кондуктором — лучше, чем ожидание смерти.

Немногим удается передать свою идею в стихах, еще меньше поэтов могут заставить читателя сопереживать. Тем ценнее талант Анненского, способного не только гениально нарисовать картину, не только элегантно внедрить в нее идею, но и убедить обывателя, что ничего и не спрятано.

Источник

Анализ стихотворения Анненского «Тоска мимолетности»

Мотивы вечера, ночи раскрывали многие поэты. Не исключение и И.Ф. Анненский. Пребывая в Ялте в 1904 г. он создал стихотворение «Тоска мимолетности». Опубликовано оно было посмертно в цикле «Трилистник сумрачный» сборника «Кипарисовый ларец». Иннокентий Фёдорович написал стихотворение в зрелом возрасте, видимо, этим объясняется то, что вечер для него – пора тоски и печали за уходящим днем.

Стихотворение относится к пейзажной лирике, но есть в нем и признаки философской поэзии. Написано оно в жанре элегии. Тема произведения – наступление вечера, ожидание ночного часа. Автор показывает, что вечер – это не просто грань между днем и ночью, но и время желанья, тоски за днем.

В первой строке автор говорит, что «бесследно канул день». В этой незатейливой фразе чувствуется тоска лирического героя. Мужчина наблюдает за тем, как на балкон глядит луна. Белые стены теперь тоскливы и незрячие. Лирический герой констатирует очевидную вещь: «сейчас наступит ночь». Он наблюдает за чёрными облаками и понимает, что ему уже жаль последнего мгновения вечера. Эта та токая грань, которая собирает прожитое за день – «желанье и тоску» и то, что грядет ночью – «унылость и забвенье».

Видимо, вечер в Ялте автор сравнивает с мечтой. Он, как и грезы «робок и летуч». Лирический герой признается, что вечернее мгновение для него ближе, чем розовые закаты. В последнем катрене мужчина выражает свое внутреннее состояние: в его сердце «ни струн, ни слез, ни ароматов», лишь тучи. Тучи эти разорваны и слиты. Такой метафорой лирический герой, видимо намекает на то, что ему пришлось пережить не одну душевную драму.

Стихотворение И. Анненского «Тоска мимолётности» по смыслу можно разделить на две части: описание наступления вечера, воспроизведение переживаний лирического героя, возникающих вечером. Эти части размещены не последовательно. Они переплетаются, кажется, что человек сливается с природой, вторит её настроениям. Формально произведение состоит из трех катренов. Они объединены перекрестной рифмовкой. Мужские рифмы чередуются с женскими. Стихотворный размер – шестистопный ямб.

Для создания вечернего пейзажа и воспроизведения внутреннего состояния лирического героя автор использовал тропы. Преобладают в тексте метафоры: «бесследно канул день», «на балкон глядит туманный диск луны», «незрячие стены», «сердцу, где ни струн, ни слез», «сердцу он ближе» (про вечер). Выразительности придают эпитеты: «туманный диск», «тоскливо-белы стены», «чёрны облака», вечер «робок и летуч», «розовые закаты». Особенность произведения – игра с цветами. Автор говори о желтой луне – символе тоски. Белые стены отображают тоску лирического героя, чёрные тучи – его уныние.

В некоторых строках стихотворения И. Анненского «Тоска мимолётности» использована аллитерация. Например, тоска лирического героя подчеркивается словами с согласными «з», «с»: «там всё, что близится – унылость и забвенье»; «разорвано и слито столько туч».

Источник

Иннокентий Анненский — Трилистник вагонный: Стих

Полумертвые мухи
На забитом киоске,
На пролитой известке
Слепы, жадны и глухи.

Флаг линяло-зеленый,
Пара белые взрывы,
И трубы отдаленной
Без ответа призывы.

И эмблема разлуки
В обманувшем свиданьи —
КондуктОр однорукий
У часов в ожиданьи…

Есть ли что-нибудь нудней,
Чем недвижная точка,
Чем дрожанье полудней
Над дремотой листочка…

Что-нибудь, но не это…
Подползай — ты обязан;
Как ты жарок, измазан,
Все равно — но не это!

Уничьтожиться, канув
В этот омут безликий,
Прямо в одурь диванов,
В полосатые тики.

Довольно дел, довольно слов,
Побудем молча, без улыбок,
Снежит из низких облаков,
А горний свет уныл и зыбок.

В непостижимой им борьбе
Мятутся черные ракиты.
«До завтра, — говорю тебе, —
Сегодня мы с тобою квиты».

Хочу, не грезя, не моля,
Пускай безмерно виноватый,
Глядеть на белые поля
Через стекло с налипшей ватой.

А ты красуйся, ты — гори…
Ты уверяй, что ты простила,
Гори полоской той зари,
Вокруг которой все застыло.

3. Внезапный снег

Снегов немую черноту
Прожгло два глаза из тумана,
И дым остался на лету
Горящим золотом фонтана.

Я знаю — пышущий дракон,
Весь занесен пушистым снегом,
Сейчас порвет мятежным бегом
Завороженной дали сон.

А с ним, усталые рабы,
Обречены холодной яме,
Влачатся тяжкие гробы,
Скрипя и лязгая цепями.

Пока с разбитым фонарем,
Наполовину притушенным,
Среди кошмара дум и дрем
Проходит Полночь по вагонам.

Она — как призраный монах,
И чем ее дозоры глуше,
Тем больше чада в черных снах,
И затеканий, и удуший;

Тем больше слов, как бы не слов,
Тем отвратительней дыханье,
И запрокинутых голов
В подушках красных колыханье.

Как вор, наметивший карман,
Она тиха, пока мы живы,
Лишь молча точит свой дурман
Да тушит черные наплывы.

А снизу стук, а сбоку гул,
Да все бесцельней, безымянней…
И мерзок тем, кто не заснул,
Хаос полусуществований!

Но тает ночь… И дряхл и сед,
Еще вчера Закат осенний,
Приподнимается Рассвет
С одра его томившей Тени.

Забывшим за ночь свой недуг
В глаза опять глядит терзанье,
И дребезжит сильнее стук,
Дробя налеты обмерзанья.

Пары желтеющей стеной
Загородили красный пламень,
И стойко должен зуб больной
Перегрызать холодный камень.

Источник

Adblock
detector